Под Новый год Дед Мороз положил мне под елку черную метку. 
Полгода назад я потерял все и сошел с ума. Больше терять, кажется, нечего.
Сейчас я стою во главе империи абсурда, страха и отчаянья.
06.51
В дверь постучала психопатичная глухонемая женщина с шестого этажа. Она все время пьет, до полусмерти избивает свою дочь и выходит голой на незастекленный балкон. Теперь она стоит на моем пороге и что-то, видимо, требует. Но я не понимаю. Рассматриваю ее бледные щеки со следами оспы. А она все стоит и стоит. На моем лице появляется невольная полуухмылка. Ублюдочная, на самом деле. Я, наверное, слишком туп, чтобы помочь ей. Соседка понимает это, губами произносит "дурак" и уходит.
07.05.
Сверху что-то двигают. Наверное, мебель. Спасаются, строят баррикады. Глупые.
Мне хочется вырезать себя из этой жизни - одномоментно. Мне хочется просто упразднить себя здесь. Мне кажется, эта моя игра, здесь и сейчас - окончена. Все, что я делаю, я делаю по инерции. Сплю, ем, работаю, встречаюсь с друзьями, ебусь, покупаю костюмы, хожу в кино - все. Я не вижу "дальше". Я просто не вижу. Его нет. И я не знаю, как все это закончить. Чтобы перестать быть. Вот это правда.
07.15
Снова ложусь, начинаю барахтаться в неглубокой луже сна, который и не сон, если уж по-честному, а так, слабый бред на границе с чужой, непонятной реальностью. Вот она, эта реальность: в музыке из соседнего окна, в детских возгласах со двора, в глухом гуле машин, во внезапно захлопнутой сквозняком двери, в пришедшем на мобилу сообщении.
Я не отключаю телефон вовсе не по забывчивости, которой пытаюсь оправдать свои поступки последнее время. Нет. Я просто жду, что мне позвонят. Что мне позвонят и скажут что-то нужное. Что-то важное, то, ради чего стоит жить. А они звонят-звонят, да все не те. Не те, не мои, чужие. Они мне не нужны сейчас. А тот, кто нужен, тот, чьего имени я пока не знаю, - он все молчит.
08.00
Встаю, наконец. Время для меня остановилось, и я давно уже зависаю в пространстве, где нет ни звуков, ни запахов, ни какого-либо цвета.
Все, что я могу - это курить одну за другой.
Это депрессия. Люди несведущие говорят, что хватит уже маяться дурью и «почему бы тебе не заняться чем-нибудь?». Уборкой, поиском работы, сексом, рисованием, спортом - чем угодно, «только не сиди вот так с отсутствующим взглядом целыми днями!»
10.01
Последние полгода я только и делаю, что теряю. Работу, любовь, друзей. Мои близкие мрут, как мухи. Я прыгаю из траура в траур.
Меня слишком мало, чтобы делиться с кем-то.
Но я заставляю себя делать хоть что-то.
Беру себя за ворот голубой клетчатой рубашки и выставляю за дверь.
10.24
Выйдя из подъезда, я сталкиваюсь с девушкой, странной девушкой в черном и с букетом желтых цветов.
"Маргарита", - мелькает в мыслях, и в ту же секунду я обнаруживаю, что уже держу ее в своих объятиях.
- Ничего не будет, - бросает она, растерянно бегая взглядом по моему лицу. - Ничего больше не будет. Ни завтра, ни сегодня.
С этими словами она выскальзывает из моих рук и исчезает, не дав мне ответить.
Я даю ей имя. Маргарита. Вряд ли мы когда-либо увидимся снова.
11.43
Медленно бреду в тени фонарных столбов, постепенно теряя ощущение времени, ибо единственный хронометр - стоящий на горизонте двуглазый светофор, чеканящий, как монеты, отрезки достоинством в шестьдесят секунд. Вот он, зловонный город, с бесцветными небом и мыслями, вот она, моя империя, которую я ненавижу и из которой не могу сбежать. Мое опостылевшее «здесь и сейчас».
Это уже не день сурка. Меня не раздражает это каждодневное повторение. Меня ничего уже давно не раздражает. Мне просто все по барабану.
12.12
-...ну куда вы еще останавливаетесь, стоять уже негде...
-...дальше пройдите...
-...куда я пройду, здесь чужие колени...
-...не могу же я их высадить...
-...с ума сошли, да...
-...а у меня сердце больное...
-...ребенка-то на руки возьмите...
-...мелочью давайте...
-...ничего, мы скоро выходим...
-...дышать нечем...
-...а я бы ребенка на руки все-таки взяла...
-...еще двое не передало...
-...за Жарокова остановите...
-...что за страна, никакого воспитания...
-...кому с двухсот сдачу...
-...осторожно, у меня здесь ноги...
-...тормозни, говорю...
-...нет, ну что за хамство, понаехало вас...
-...девушка, вы мне еще на голову сумку поставьте...
-...пропустите, мне выходить...
-...из аулов, ублюдки...
- СТОЙТЕ!!! - высокий женский крик прерывает перебранку, слившуюся в поток бессвязных фраз.
Хрупкая девушка держит в тонких, с голубыми прожилками вен на бледной коже, руках большой пистолет. Марципановая девочка с пистолетом.
Маргарита. Снова она. Только теперь без цветов.

- Как вы глупы! Как вы все глупы и ничтожны! Мне жаль вас даже больше, чем себя! - кричит она, изо всех сил напрягая голосовые связки.
Маршрутка резко сворачивает к обочине, и девушка с пистолетом выпрыгивает в пыль, бросив нам на прощанье воздушный поцелуй. Мне хочется думать, что поцелуй предназначался мне.
Мы двигаемся дальше, а я понимаю, что упустил свое счастье второй раз за этот день.
13.45.
Стоящий на горизонте светофор продолжает обратный отсчет оставшегося мне времени, и я иду туда, где меня ждут. Я падаю, поднимаюсь и продолжаю идти, устаю и снова падаю, но опять поднимаюсь. Иду туда, куда нужно, делаю то, что нужно, иду, иду, иду. Только, кажется, не в ту сторону.
15.00
Мы сидим и говорим о делах. О деньгах. О важном.
Вернее, они говорят, говорят, а я смотрю в одну точку и механически лязгаю своей зиппо. У меня нет четок, зато есть зиппо. И я уже ничего не чувствую, кроме своей руки, в которой зиппо. Зип-клатц, зип-клатц. А они все говорят. И я уже прошу их остановиться, я кричу умоляюще "хватит!", но они продолжают говорить. Зип-клатц, зип-клатц. зип-клатц, черт возьми, когда же вы заткнетесь, наконец?!
16.05
Временами я приостанавливаю бег по кругу и понимаю, что хочется блевать. Тупо блевать от самого себя.
Но засовывать два пальца в глотку - противно.
Я задаюсь вопросом, где мне было бы лучше сейчас: ходить по Парижу, приставая к прохожим с классическим "дайте доллар, я писатель"? Лежать в гамаке на чьей-нибудь даче, ковыряя в зубах вишневой веточкой? Сидеть на казенной кушетке в дурке, где в палате еще пятеро таких же, как я?
Прихожу к выводу, что ни то, ни другое, ни третье. В голове - калейдоскоп вариантов, но правильный ответ потерялся, затерся, закатился за диван, как недостающая деталь паззла.
16.59.
Раздвоенному человеку тесно даже в самом огромном замке. Следовательно, для него должен быть построен отдельный мир, приспособленный к особенностям его расколотости.
Мне очень повезло, потому что я не состою на учете в психо-, нарко- и прочих диспансерах. При желании это, конечно, можно легко исправить - как говорится, все, что угодно, за ваши деньги. Я не стану шутить про то, что мне гораздо веселей тратить бабло на алкоголь и транквилизаторы.
17.17
Иногда мне хочется ощутить физическую боль. Чтобы она растекалась по венам ржавой водой, заполняя собой сознание. Чтобы обжигала тело, резким визгом заполняя все вокруг. Чтобы я, наконец, перестал думать.
Бог умирает, Ницше сходит с ума, потом рождается новый Бог, и новый Ницше сходит с ума, и так далее. История закольцована. Цепь, состоящая из двух звеньев, не прервется никогда.
Во мне два Бога. Я - Бог. Другой Бог - тоже я.
17.58.
Сколько мне? Двадцать... три?.. пять?.. семь?.. Возможно. Или девятнадцать? Я не помню...
Мир наполнен прекрасными вещами. Некоторые из них я видел. И от последнего шага удерживает желание увидеть еще больше.
18.18
Позавчера мой самолет Стамбул-Ата чуть было не разбился. В тот момент я подумал «Вот оно. Наконец». Было страшно, я не железный, и мне вдруг очень захотелось жить и все исправить.
Мне был дан еще один шанс.
18.29
Вечер. Он все-таки наступил.
Вот он, момент, с которого следовало бы начать: рассказ, письмо, новую жизнь. Ибо именно вечер - а не утро - и является тем самым моментом истины, когда открываются все двери, и лишь в этот момент тебе позволено выбрать любую и войти в нее. Время - это промежуток от одной точки до другой, заполненный пустотой.
Высунувшись по пояс в окно, я жадно глотаю этот вечер.
Цик-цик-цик - дождь бисером застучал по карнизу.
18. 45
По закону подлости, не знающему исключений, зонт ломается в ту самую минуту, когда ты понимаешь, что ливень, доселе сдерживаемый где-то в недрах дрожащей бурой тучи, становится неизбежностью.
Так и случилось. Она, Маргарита, стоит под моим окном, озабоченная внезапным капризом своего зонта. Зонт объявил забастовку. Ничего не требовал, и даже не просил - просто отказался открываться.
Что же делать, что же с этим делать?!
А дождь уже хлынул из разверзшейся подушки, хлынул, смывая слезы и маски.
...Она - а что ей еще оставалось? - юркнула в подъезд. В мой подъезд...
*Не кричи... а то пропустишь его шаги. Он подойдет, подкрадется - он так всегда делает - и...*
18.51
- Приветствую, - я выплываю из смрада и сырости старого подъезда, похоже, не на шутку напугав ее.
- Что вам нужно? - спросила девушка с цветами, девушка с пистолетом, девушка со сломанным зонтом.
- Где же ваш букет? - растерявшись, ляпаю я.
- Я отнесла его на могилу.
- У вас кто-то умер?
- Да. Я. Я, наконец, умерла. Я давно пыталась, но все как-то не получалось. Меня сбивала машина, на меня нападал маньяк с гранатой, я много раз сидела ночью на окне, рискуя шмякнуться об асфальт, я чуть не спалила свой дом однажды, но все попусту. В общем, я решила умереть просто так.
Кажется, именно этого ответа я ждал всю жизнь.
- А где ваш черный пистолет?
- Я... Я его потеряла... Такая вот неприятность. Я собиралась застрелиться, а он потерялся. Теперь не знаю, что делать...
Я делаю шаг навстречу девушке, бросающей цветы себе на могилу прежде, чем свести счеты с жизнью:
- Вы Маргарита?
- Нет. Я Таня.
Я приближаюсь вплотную и обнимаю ее.
- Вот и хорошо. Идемте пить чай, Таня. И я прочту вам свой рассказ. Нам еще не время умирать.

Приятно спасать жизнь любимому человеку. Мир вновь обретает цвет.